![[Tristia]](images/mandel2.gif)
Das leichte Leben nahm uns den Verstand:
Wein seit dem Morgen, abends dann der Kater.
Ist dieser hohle Frohsinn aufzuhalten,
Dein Wangenrot, besoffne Cholera?
Der Händedruck: ein Ritus voller Qualen,
Dann in den Straßen nächtliches Geküsse,
Wenn sie gewichtig strömen: all die Flüsse
Und die Laternen brennen wie die Fackeln.
Den Tod erwarten wir wie'n Märchenwolf,
Doch fürchte ich, vor allen andern stirbt
Er, dessen Mund ganz rot und so verwirrt,
Vor dessen Augen eine Locke rollt.
1918
Es fliegen Walküren, es singen die Geigen –
Die Oper geht lautstark dem Ende entgegen.
Auf marmornen Treppen hüten schweigend
Haiducken die Pelze der Herrschaft und gähnen.
Schon ist der Vorhang zu fallen bereit;
Ein Trottel im Notsitz noch Beifall spendet;
Die Kutscher tänzeln um Feuerscheite.
»Die Kutsche von denen da!« – Abfahrt. Ende.
1913
»Speiseeis!« Sonne. Ein luftger Bisquit.
Durchsichtiges Glas mit eisigem Wasser.
Die Welt schokoladet in rosiger Früh,
Zu milchigen Alpen das Träumen entflieht.
Doch dann klirrt der Löffel, ein bittender Blick,
Um im Gesprächskreis bei staubgen Akazien
Beseelt zu empfangen von Eiscafé-Grazien
Im schmelzenden Schälchen gefrorenes Glück …
Die Freundin der Drehorgel zeigt sich hier nun,
Das bunte Zeltdach des Eisvagabunden –
Aufmerksam giert ein kleiner Junge,
Wie's Wunder der Kühle füllt diese Truhn.
Die Götter – sie sehen nicht, was er sich greift:
Diamantene Pflaumen, Waffeln mit Füllung?
Doch schnell verschwindet bestreußelt, im Stillen,
Glitzernd im Sonnenlicht, göttliches Eis.
1914
Verdorrt – im Feuerscheine
Mein Sein: verlöschen soll's, –
Nicht makellose Steine,
Ich singe jetzt das Holz.
Das raue ist's, das leichte,
Aus einem Stück gemacht:
Es lebt im Mark der Eiche,
Als Fischers Ruderschlag.
Die Keile: treibt sie schneller,
Ihr Hämmer, klopft geschwind
Vom Paradies der Hölzer,
Wo Dinge leichter sind!
1914
Schlaflosigkeit. Homer. Die straffen Segel.
Das Schiffsregister las ich bis zur Mitte:
Solch eine lange Liste, solche Kranichzüge,
Die man vorzeiten über Hellas führte.
Wie ein Kranichkeil: hinein in fremde Grenzen,
Auf Herrscherhäuptern schäumt die Göttlichkeit –
Ging's nicht um Helena, wohin wollt ihr euch wenden?
Was gälte Troja euch, Achäas Männlichkeit?
Das Meer und auch Homer – sie alle treibt die Liebe.
Was bleibt mir anzuhören? Und hier verstummt Homer,
Und große Reden rauscht das Schwarze Meer
Und wird mit Donnerklang zum Kopfende getrieben.
1915
Mir ist kalt. Der Frühling schenkt, der helle,
Petropolis, wie Flaum, ein neues Kleid,
Doch, wie die Medusa, flößen Nevawellen
Mir noch leichten Widerwillen ein.
Des Nordens Fluss: im Lauf der Uferstraße
Jagende Glühwürmchen – Autos, die rasen –
Fliegen Libellen und stählerne Kerfe,
Während die Sternstiche Goldstrahlen werfen.
Doch niemals zogen Sterne in die Schlacht
Gegen des Meerwassers schweren Smaragd.
1916
Hier sterben wir, Proserpina beherrscht
Petropolis, das durchsichtige Grab.
Wir trinken tote Luft und jeder Seufzer schmerzt,
Denn jede Stunde misst ein Jahr des Todes ab.
Bedrohliche Athene, Herrscherin des Meers,
Den Helm aus Stein, den mächtigen, leg ab.
Hier sterben wir, Proserpina beherrscht
Petropolis und du hast keine Macht.
1916
Ich hab die Kunst studiert, Abschied zu nehmen,
Im barhäuptigen Schmerz nächtlicher Klagen.
Es brüllen Ochsen, die Erwartung währt –
Der Stadtvigilen letzte Stunden schlagen.
Ich ehr den Ritus jener Hahnennacht,
Als, schwer das Kreuz des Leidenswegs erhebend,
Verweinte Augen in die Ferne schauten
Und Klageweiber Musensänge webten.
Wer weiß schon – nur beim Wort: das Abschiednehmen,
Welch eine Trennungszeit bevorstehn wird;
Was uns verheißt der Hähne lautes Krähen,
Wenn die Akropolis im Lichtschein flirrt?
Und beim Beginn solch eines neuen Lebens,
Wenn in der Scheune faul der Ochse brüllt,
Warum der Hahn, als Herold neuen Lebens,
Mit Flügelschlag die Stadtmauern erfüllt.
Ich liebe die Gewöhnlichkeit des Webens;
Das Schiffchen flitzt, die Spindel tanzt und schwirrt.
Da schau: barfüßig wie 'ne Schwanenfeder
Eilt Delia in sanftem Flug zu dir.
O karger Boden unsres Vegetierens!
Wie arm an Freude doch die Sprache ist!
Was war in alter Zeit, kommt alles wieder.
Allein der Augenblick erscheint uns süß.
So soll es sein: durchsichtig ein Figürchen
Auf einer reinen irdnen Schale liegt,
Wie'n Eichhornfell zerlegt in kleine Stückchen,
Tief übers Wachs gebeugt, ein Mädchen blickt.
Nicht wir enträtseln Erebus, den Griechen,
Für Frau'n ist Wachs, was Männern Kupfer ist.
Der Mann erlangt den Opfertod in Kriegen,
Und nur die Frau ist's, die hellsichtig stirbt.
1918
Nimm mir zur Freude doch aus meinen Händen
Ein bisschen Sonne und ein wenig Honig,
Wie es Persephone durch Bienen uns befohlen.
Das ungebundne Boot, es ist nicht loszumachen,
Man hört auf Fell nicht den beschuhten Schatten,
Die Angst kann Dämmerleben nicht verwinden.
Für uns verbleiben lediglich die Küsse,
Die pelzigen, wie kleine, leichte Bienen,
Die sterben, wenn sie aus den Körben fliegen.
Sie summen in unfasslich klaren Nächten,
Und ihre Heimat ist der Traumwald Taygetos,
Es nährt sie Zeit, der Honigklee, die Minze.
Nimm mir zur Freude meine wilde Gabe,
So unansehnlich, diese trockne Kette
Aus toten Bienen, die zu Honig Sonne wandeln.
November 1920
От легкой жизни мы сошли с ума.
С утра вино, а вечером похмелье.
Как удержать напрасное
веселье,
Румянец твой, о пьяная чума?
В пожатьи рук мучительный обряд,
На улицах ночные поцелуи,
Когда речные тяжелеют струи,
И фонари как факелы горят.
Мы смерти ждем, как сказочного
волка,
Но я боюсь, что раньше всех умрет
Тот, у кого тревожно-красный рот
И на глаза спадающая челка.
Ноябрь 1913
Летают Валкирии,
поют смычки –
Громоздкая
опера к концу
идет.
С тяжелыми
шубами гайдуки
На мраморных
лестницах ждут
господ.
Уж занавес
наглухо упасть
готов,
Еще рукоплещет
в райке глупец,
Извозчики пляшут
вокруг костров …
«Карету такого-то!»
– Разъезд. Конец.
1913
«Мороженно!»
Солнце. Воздушный
бисквит.
Прозрачный
стакан с ледяною
водою.
И в мир
шоколада с румяной
зарею,
В молочные
Альпы, мечтанье
летит.
Но, ложечкой
звякнув, умильно
глядеть –
И в тесной
беседке, средь
пыльных акаций,
Принять благосклонно
от булочных граций
В затейливой
чашечке хрупкую
снедь …
Подруга
шарманки, появится
вдруг
Бродячего
ледника естрая
крышка –
И с жадным
вниманием смотрит
мальчишка
В
чудесного холода
полный сундук.
И боги не ведают
– что он возьмет:
Амазные сливки
иль вафлю с начинкой?
Но быстро исчезнет
под тонкой лучинкой,
Сверкая на солнце,
божественный
лед.
1914
Уничтожает пламень
Сухую жизнь
мою, –
И ныне я не
камень,
А дерево
пою.
Оно легко
и грубо:
Из одного
куска
И сердцевина
дуба
И весла
рыбака.
Вбивайте
крепче сваи,
Стучите, молотки,
О деревянном
рае,
Где вещи
так легки!
1914
Бессонница.
Гомер. Тугие паруса.
Я список кораблей прочел до середины:
Сей длинный выводок, сей поезд журавлиный,
Что над Элладою когда-то поднялся.
Как журавлиный клин в чужие рубежи –
На головах царей божественная пена –
Куда плывете вы? Когда бы не Елена,
Что Троя вам одна, ахейские мужи?
И море, и Гомер – всё движется любовью.
Кого нее слушать мне? И вот Гомер молчит,
И море черное, витийствуя, шумит
И с тяжким грохотом подходит к изголовью.
1915
Мне холодно.
Прозрачная весна
В зеленый пух
Петрополь одевает,
Но, как Медуза,
невская волна
Мне отвращенье
легкое внушает.
По набережной
северной реки
Автомовилей
мчатся светляки,
Летят стрекозы
и жуки стальные,
Мерцают звезд
булавки золотые,
Но никакие звезды
не убьют
Морской
воды тяжелый
изумруд.
1916
В Петрополе
прозрачном мы
умрем,
Где властвует
над нами Прозерпина.
Мы в каждом вздохе
смертный воздух
пьем,
И каждый
час нам смертная
година.
Богиня
моря, грозная
Афина,
Сними
могучий каменный
шелом.
В Петрополе
прозрачном мы
умрем, –
Здесь
царствуешь не
ты, а Прозерпина.
1916
Я изучил науку расставанья
В простоволосых жалобах ночных.
Жуют волы, и длится ожиданье,
Последний час вигилий городских,
И чту обряд той петушиной ночи,
Когда, подняв дорожной скорби груз,
Глядели вдаль заплаканные очи,
И женский плач мешался с пеньем муз.
Кто может знать при слове –
расставанье,
Какая нам разлука предстоит,
Что нам сулит петушье восклицанье,
Когда огонь в акрополе горит,
И на заре какой-то новой жизни,
Когда в сенях лениво вол жует,
Зачем петух, глашатай новой жизни,
На городской стене крылами бьет?
И я люблю обыкновенье пряжи:
Снует челнок, веретено жужжит,
Смотри, навстречу, словно пух лебяжий,
Уже босая Делия летит!
О, нашей жизни скудная основа,
Куда как беден радости язык!
Всё было встарь, всё повторится снова,
И сладок нам лишь узнаванья миг.
Да будет так: прозрачная фигурка
На чистом блюде глиняном лежит,
Как беличья распластанная шкурка,
Склонясь над воском, девушка глядит.
Не нам гадать о греческом Эребе,
Для женщин воск, что для мужчины медь.
Нам только в битвах выпадает жребий,
А им дано гадая умереть.
1918
Возьми на радость из моих ладоней
Немного солнца и немного меда,
Как нам велели пчелы Персефоны.
Не отвязать неприкрепленной лодки,
Не услыхать в меха обутой тени,
Не превозмочь в дремучей жизни страха.
Нам остаются только поцелуи,
Мохнатые, как маленькие пчелы,
Что умирают, вылетев из улья.
Они шуршат в прозрачных дебрях ночи,
Их родина – дремучий лес Тайгета,
Их пища – время, медуница, мята.
Возьми ж на радость дикий мой подарок –
Невзрачное сухое ожерелье
Из мертвых пчел, мед превративших в солнце.
1920